Игра в имитацию. Государство делает вид, что помогает молодежи, молодежь — что учится и работает

«Не дай вам Бог жить в эпоху перемен», — гласит древняя пословица. Тяжелее, чем другим, приходится в эти годы молодежи, вступающей во взрослую жизнь. Она еще не имеет того «запаса прочности», который накопили старшие поколения. Поэтому непродуманные реформы корежат судьбы многих молодых людей.

Какова российская молодежь в наши дни? Как выживает, чего добивается, какие принципы исповедует, какие ценности разделяет?

Об этом в беседе с корреспондентом «Свободной Прессы» размышляет руководитель отдела социологии молодежи Института социально-политических исследований (ИСПИ) РАН, доктор социологических наук профессор Юлия Зубок.

«СП»: — Юлия Альбертовна, вы, конечно, помните, как в начале так называемых реформ многие юноши и девушки ринулись в погоню за материальным благополучием.

Тогда в общественном сознании укоренился образ молодого человека в малиновом пиджаке, уверовавшего в «птицу счастья завтрашнего дня». Однако в 2000-е годы этот социальный тип уже перестает доминировать.

Выясняется, что молодежь далеко не однородна, что мировоззренческие установки молодых людей отличаются между собой…

— Все это верно. Однако вы не сказали о том, что уже в начале постсоветского периода социологи говорили о «двух Россиях», все более уходящих друг от друга и не имеющих перспектив встретиться в будущем. Эта общественная тенденция отразилась, прежде всего, на молодежи. В ее среде наблюдался глубокий социальный разрыв.

Существует ли данная тенденция сегодня? Да, существует, но в измененном виде. Теперь уместно уже говорить о множестве групп в составе молодежи.

Различия условий жизни и структуры возможностей обуславливают появление множества разнообразных «миров», социокультурных образцов, которые имеют приверженцев в молодежной среде. Они-то и углубляют различия в ней.

«СП»: — Как давно начались эти процессы? Какие общественные факторы способствовали их появлению?

— Начались они очень давно. Еще в советское время, но тогда они не были столь заметны. А детонатором стало, прежде всего, расслоение постсоветского общества, отказ от универсальных подходов в регулировании процессов социализации и воспитания. Поэтому нынешняя молодежь очень разная. И в смысле ее социально-экономического положения, и в смысле социокультурных особенностей.

«СП»: — Можете расширить этот тезис?

— К кризисному 1998 году в среде молодежи обозначились различные слои, отличающиеся своим материальным положением и образом жизни. Так, образовался небольшой социальный слой (около 15% молодежи), весьма условно называемый «средним классом». Конечно, стандарты его уровня жизни не шли ни в какое сравнение с западными, но они все же выделялись на общем фоне отечественной бедности и нищеты.

Выживать молодежи предлагалось самостоятельно. Государство не могло, да и не хотело нести это бремя. Надо было самостоятельно преодолевать кризисные явления, и каждый молодой человек делал это, исходя из собственных возможностей и представлений.

К тому же добавилось наличие множества субкультур, к которым примыкали представители разных категорий молодежи. Не будем забывать и про влияние СМИ, ставших решающим фактором приобщения молодежи к стандартам меняющегося общества.

Возможности молодежи стали сильно различаться. Началось «разбегание» жизненных стратегий и стилей жизни. Кто как мог, тот так и «конструировал» свою биографию, ориентируясь на собственные представления об успешной жизни, о том, к чему надо стремиться и как этого достигать, о нормах и ценностях. О должном и желательном, о хорошем и плохом.

«СП»: — Вы упомянули о нарождавшемся «среднем классе». Как сложилась его судьба?

-Дефолт конца 1990-х существенно подрубил его позиции. После кризиса упомянутый «класс» сократился вдвое. Затем немного вырос, но далее его ждало испытание кризисом 2008 года. К слову сказать, именно этот слой оказался наиболее чувствительным к социально-экономическим колебаниям.

«СП»: — Околовластные «историки» склонны утверждать, что после дефолта и в «нулевые годы» материальное положение россиян, в том числе молодых, несколько улучшилось…

— Это было время, когда в связи с некоторым оживлением части производства и благоприятной ситуацией в ресурсной сфере более уверенно почувствовала себя та часть молодежи, которая была связана с упомянутыми секторами.

«СП»: — И имела за плечами экономический вуз?

— Если после его окончания юноши и девушки работали по специальности. Но у нас на рынке труда каждый третий трудился не по профилю. Диплом вовсе не гарантирует стабильного трудоустройства. Приходило время, когда надо было переучиваться, перепрофилироваться…

С одной стороны, на это можно смотреть как на неизбежную потребность в известной гибкости в условиях изменяющейся социально-экономической реальности. Это объективный процесс.

Но способ решения возникших проблем для молодого специалиста — вещь субъективная. Вначале ему необходимо наработать определенные навыки, причем, даже не столько профессиональные, сколько в широком смысле трудовые.

Первоначальный выход на рынок труда имеет для него весьма значимую роль. Ведь если не вырабатывается постоянная необходимость рутинно трудиться и молодой человек привыкает перебиваться от заработка к заработку (как случилось со многими нашими современниками в годы «выстраивания рыночных отношений»), по принципу: «будет день — будет и пища», то это, как правило, отрицательно сказывается на трудовой мотивации…

О каком закреплении профессиональных компетенций может тогда идти речь?

«СП»: — Допустим, такие компетенции молодой человек закрепил, прошел «обкатку» в реальном секторе экономики, различных сферах общественной жизни. Его возможности для самореализации выросли?

— Об этом можно говорить, если происходит рост совокупности базовых показателей: продвижение по службе, повышение квалификации, заработной платы, упрочение защиты своих прав и расширение возможности самому организовать свою занятость.

«СП»: — Вы говорили об образовании разных слоев среди молодежи. А какой из них сейчас имеете в виду?

— Если речь идет о предпринимательстве, то, конечно же, не об олигархическом, а о малом бизнесе, о котором в нашем обществе давно много разговоров и споров.

Но в реальности ситуация «пробуксовывает»: возможность для создания и расширения собственного «дела» отмечает лишь четверть молодежи.

Только 12,1% молодежи видит возможность удовлетворить интерес к нему благодаря трудовым усилиям. Это говорит об уродливом характере сложившихся рыночных отношений.

Несмотря на определенные положительные тенденции, лишь каждый второй респондент оценивает расширение возможностей молодежи выше среднего балла.

Это особенно остро проявляется в противоречии между стремлением к повышению заработка и возможностями его реализации. Заработать больше в возрасте 18−29 лет хотят 77,5% молодежи, а реально же могут осуществить это только 43%.

Я могу привести примеры того, что предпринятые властями шаги оказались явно недостаточными для коренного улучшения положения молодежи как социально-профессиональной категории и даже усугубляли ситуацию.

В социально-экономической сфере существовали «ножницы», которые разрушительно действовали на общественное сознание и демотивировали молодых людей.

Так, в государственном секторе было проще повысить квалификацию и продвинуться по службе, но зарплата там оставалась нищенской. А вот в частной сфере, наоборот, зарплата росла, но зачастую она не отражала ни квалификацию, ни компетенцию молодых людей.

Просто в данном секторе «крутились деньги» и была возможность их использовать.

Бюджетники страшно обижались на эту несправедливость. У них возникал законный вопрос: зачем надо было трудиться, если можно не трудиться?

А те, кто получал деньги практически ни за что, постепенно к этому привыкли. В результате наблюдалась деформация трудовой мотивации у обеих этих групп молодежи.

Сравнительный анализ трудовой мотивации молодежи выявил любопытные закономерности. В период кризиса 1998 года она существенно повысилась, а вот во время последующей «стабилизации» начала понижаться.

Работа становилась ценностью, когда ее теряли. Сама ситуация риска заставляла молодых людей активизироваться.

«СП»: — Но ведь на наших глазах среди юношей и девушек вдруг стало заметным влечение к приобретению высшего образования, которым они ранее манкировали…

— Да, если на пике «шоковой терапии» многие из них действительно устремились в бизнес, пренебрегая образованием, то потом картина начала меняться.

Постепенно приходило понимание того, что хотя диплом и не решает многих проблем, без него все же не обеспечишь профессионального продвижения.

Поэтому интерес к высшему образованию приобретает, я бы сказала, инструментальный характер. Происходит скорее имитация образования, которая, однако, срабатывает в карьерном плане.

Прежде молодые люди предпочитали «брать приступом» юридические, экономические, финансовые вузы и факультеты и по окончанию их получать престижную и высокооплачиваемую работу.

А вот в последнее время мы наблюдаем переориентацию молодежи на работу в госслужбе. (По крайней мере такова была ситуация до последнего времени, пока не была приостановлена индексация зарплат государственным служащим.)

«СП»: — Чем государственная служба так привлекла молодых, которые хотят обустроить собственную жизнь? Социальным пакетом, стабильной заработной платой?

— Да, и еще «взяткоемкостью», и возможностью самим вершить судьбы, а не быть зависимыми. Этот мотив тоже надо принимать во внимание. Таков нелицеприятный, но реальный тяжелый диагноз сложившейся системе управления.

«СП»: — Неужели постперестроечная молодежь настолько утилитарна? Мне кажется, что вы говорите только о ее части…

— Собственно, я и начала разговор с темы дифференциации, которая продолжает усугубляться в молодежной среде. Разные группы молодежи имеют различные ориентации.

Но при этом утилитарность, инструментализм — характерные особенности нынешнего поколения молодежи. Эти мотивы движут молодыми людьми во всех значимых сферах жизнедеятельности, особенно в труде и образовании.

Инструментализм и прагматизм — ответ молодых на изменяющуюся реальность и жесткие вызовы.

К ним прибегают в тех случаях, когда девальвируются многие фундаментальные ценности, когда ослабевают терминальные ценности, когда не ясны цели и перспективы происходящего, а времени на то, чтобы осмыслить их просто не остается.

Надо действовать быстро, «здесь и сейчас». По возможности успеть закрепиться, иначе выпадешь без шанса встроиться в «ускользающий мир».

«СП»: — Юлия Альбертовна, во время «шоковой терапии» молодежь вынуждена была действовать в условиях «общества риска», когда воспроизводится сам риск. Прошли годы. Как вы думаете: сейчас это общество продолжает существовать и навязывать молодежи свои правила игры?

— Да, оно никуда не исчезло и требует особых компетенций: уметь действовать в условиях риска, включать инновационный потенциал, быть готовым к постоянным изменениям и выстраиванию индивидуальных стратегий.

Смысл взросления заключается в становлении социальной субъектности, достижении социальной зрелости и обретении устойчивого положения в обществе. В современном обществе молодой человек становится главным субъектом выбора того, в каком направлении развиваться.

«СП»: — Это в теории. А как на практике? Ранее молодые люди, которые добивались определенных высот, в один прекрасный момент могли лишиться всего.

— В самой существующей общественно-экономической системе заложены механизмы воспроизводства неопределенности. В среде молодежи формируются различные стратегии ее рационализации.

Выделим несколько из них. Первая: риск является неотъемлемой частью жизни, но он не драматизируется. Молодые люди готовы ко всяким нестандартным способам реагирования на меняющуюся социальную действительность.

У них довольно прочный социальный бэкграунд, им помогают семьи; они могут опереться на помощь своих родителей, их денежные ресурсы, связи.

«СП»: — Так рисковать можно…

— Разумеется. Если есть так называемая «подушка безопасности». Но подобных молодых людей не так много, и их доля обычно сокращается по мере роста неопределенности.

То есть тогда, когда риск наиболее высок, а результат наименее предсказуем. В этом случае возникает повышенный запрос на стабильность и определенность, а не на изменения и риск. И наоборот: позитивная установка на риск нарастает в сознании этой группы молодежи, когда стабилизируется общая ситуация в стране.

Понятно, что элемент неопределенности и риска есть всегда и везде, но в условиях относительной стабилизации, когда не лихорадит экономическую и финансовую сферу и нет постоянной политической чехарды, снижается социальная напряженность, и риски не так драматичны.

Их последствия можно просчитать, поэтому рисковать не столь опасно, нежели в ситуации социально-экономических и политических кризисов.

«СП»: — Это первая группа молодых, имеющих определенную стратегию…

— А вторая группа прямо противоположна ей. Она ориентирована на стабилизацию и стратегию самосохранения. Ее придерживаются те молодые люди, которые не обладают поддержкой семьи и вынуждены самостоятельно пробиваться в условиях неопределенности.

Риск для них является менее предпочтительным, поскольку результаты его — призрачны. Для этой категории лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Характерной чертой жизненных стратегий является имитация. Выбравших ее можно встретить среди различных категорий молодежи.

Отличительная черта этой стратегии — симуляция, когда ставка делается на внешние проявления деятельности, а ее смысл при этом выхолащивается или заменяется другим.

Имитироваться может все, что угодно: труд, образование, политическая деятельность и прочее. То есть можно сыграть, сделать вид, что ты учишься, работаешь, участвуешь и т. д.

Практически так существует значительная часть российского общества, а молодежь — лишь зеркально отражает сложившуюся гиперреальность.

Многие реформы носят по существу имитационный характер. И что особенно грустно: такой же имитацией частенько является молодежная политика.

Не удивительно, что все участники этой реальности «делают вид»: государство — что оно якобы активно содействует решению насущных проблем молодежи, а молодежь — что она работает, учится, голосует…

«СП»: — Я вспомнил один «бородатый» анекдот: «Закройте окна занавесками и раскачивайте вагоны. Пусть пассажиры думают, что поезд движется».

— Можно привести еще другую шутку. «Вы делаете вид, что нам платите, а мы — что работаем. Вы делаете вид, что честно идете на выборы, а мы — что голосуем за вас и выбираем вас»…

Имитационные стратегии развиваются и в том случае, если молодежи недоступны современные блага жизни. Когда раскрученные потребительские бренды стоят больших денег, а их не хватает, поможет и подделка с китайского рынка.

Или другой пример имитации — любовь и дружба. В отсутствие времени и навыка строить гармоничные долгосрочные отношения в реальности молодежь заменяет их такими же симулякрами в виде виртуальных отношений.

«СП»: — Конечно, молодежь живет в современном обществе и не может не воспроизводить стереотипы поведения, которые ей ненавязчиво или навязчиво предлагают.

Но, с другой стороны, как вы однажды заметили, для России характерно зачастую проживание вместе нескольких семей — представителей старшего, среднего и младшего поколений. То есть либеральные ценности юноши незаметно увязываются с ценностями традиционными. Молодые это осознают?

— Именно так и происходит: в сознании молодежи сплетаются традиционные и современные ценности. Причем, как показывают исследования, воспроизводство традиционных ценностей пока довольно сильное.

Как бы это не расстраивало приверженцев либеральных подходов. В среде российской молодежи есть сторонники и одного, и другого вида ценностей. Ну, скажем, в подавляющем большинстве по своим убеждениям молодые люди остаются государственниками, приверженцами власти сильной личности.

Но при этом они уже усвоили демократические принципы и не готовы принять навязанного им лидера, а хотят сильную личность выбирать самостоятельно. Это показывает необходимость взвешенного подхода к выбору форм социально-политического взаимодействия с молодежью.

Другой пример можно привести из сферы семейных отношений. Семья для молодежи, как и для предыдущих поколений, остается смысложизненной ценностью.

Но ее формы и представления об устройстве, характере распределения ролей, способов взаимодействия между супругами, отношений с родителями, детьми в значительной мере осовременились.

Поэтому делать акцент только на традиционном или только на современном в сознании нынешней молодежи, — означает оттолкнуть от себя ту или другую ее часть.

К сожалению, многие общественные и политические деятели грешат порой подобными перекосами. Консерваторы существенным образом недооценивают того обстоятельства, что общество эмансипировалось, открылось инокультурным образцам, — не зависимо от того, хотим мы того или нет.

Оно не может стать прежним, и предлагать молодежи архаичные образцы — значит не найти отклика в сознании ее значительной части.

В то же время, в поведении большинства молодежи в отношении к власти, семье осталось много традиционного, которое прочно осело в глубинных слоях ментальности.

«СП»: — Но давайте вернемся к началу нашей беседы…

— Исследования показывают дальнейшее углубление различий в среде молодежи. Разрыв между ее слоями и группами будет нарастать.

Наряду с дифференциацией нарастают прагматизация, инструментализация сознания молодежи, когда многое в жизни рассматривается лишь как средство для достижения каких-то иных целей.

Но опять- таки — каких целей, в какой сфере? Если инструментализация касается денег, когда они перестают быть фетишем, а рассматриваются лишь как средство, — это одно; такой поворот можно только приветствовать.

Если же инструментализации подвергается гражданство, семья, общение, или труд, то это скорее тревожная тенденция. Как показывают исследования, у молодежи отношение к труду заметно рационализировалось, что отразилось на его мотивации.

Большинство респондентов связывают труд с заработком, а также с вынужденной необходимостью. Ощущение полезности своего труда, то есть его общественной значимости, присуще 18,4%.

И лишь каждый десятый связывает смысл труда с внутренней потребностью трудиться, возможностью реализации своего творческого потенциала и общением в трудовом коллективе.

Установка на потребление, удовлетворение от повышения материального благосостояния, — те паллиативные ценности, которые доминировали в постперестроечные годы, — пока заявляет о себе.

Сейчас отмечаются тенденция существенного снижения доли терминальной в отношении к образованию молодежи и рост инструментальной ценности. Ее значение составило не так давно в группе 18−24 года 59%, а в группе 25−29 летних — 63,6%.

В старшей возрастной группе молодежи каждый второй считает, что знания — это лишь средство решения поставленных задач; половина опрошенных убеждены, что деньги могут заменить знания. А ведь знания в России всегда являлись терминальной ценностью. Так же, как и труд.

Вот почему так важно восстановить их самоценность в общественном сознании.

Ни «новая экономика», ни «креативно мыслящие личности», взятые сами по себе, без активных усилий юношей и девушек по повышению социальной субъектности и созданию «экономики развития» не способны решить проблемы молодежи, превратить ее в динамичную, определяющую ориентиры поступательного движения часть общества.

svpressa.ru

Фото: tass.ru

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован