Анатомия чиновников. Признания

Чиновники различных министерств и ведомств на условиях анонимности рассказали журналу “Большой Город” о своей работе.

Вице-губернатор одной из областей

35 лет

«Поразила в свое время потрепанность и теснота всех кабинетов правительства: в целях экономии кабинеты не ремонтировались лет 10, то же с туалетами, бо­лее-менее приличные кабинеты были только у губернатора и его замов. Столовая кошмарная — советского типа, с подносами и гранеными стаканами, тендер на обслуживание правительственного общепита выиграли какие-то шаромыжники — еда отвратительная, кулинария ужасная.

Больше всего раздражает жутчайшая забюрократизированность, долгие сроки согласования решений, неготовность мелких чиновников решать самые элементарные вопросы, нежелание сделать что-либо по-хорошему, ради результата, наплевательское отношение к своему делу. Меня возмущает, что все сотрудники всех правительств (за исключением совсем уж крупных начальников) не болеют душой за свою работу, получая стабильную, нормальную, выше среднего, зарплату, боят­ся задержаться на работе лишний час или пожертвовать выходным.

Зато в период выборов получается консолидировать сотрудников даже админи­страции. Появляются полномочия требовать результат, а также возможность реализовать что-то реально полезное для региона — то, до чего в межвыборный период ни у кого не доходят руки.

Я работала в частных компаниях — в бизнесе всегда шире пространство для маневра, работа разнообразнее и интереснее. И условия лучше: офисы просторнее, компьютеры новее, люди не так пугливы и зашоренны.

Я женщина, многие неписаные правила на меня не распространяются, но вот за часы (Cartier) мне пару раз делали замечания: типа, слишком дорогие. Но обращали внимание только совсем уже большие на­чальники, все остальные не разбираются.

Что касается внешнего вида — это скорее из области личного воспитания: я даже летом не хожу без чулок, не одеваюсь вызывающе, не крашу ногти в красный, в темные цвета.

К власти я отношусь плохо, так как имею с ней дело каждый день, и искренне считаю, что система управления страной деградировала до крайности на всех уровнях. Но и к оппозиции отношусь плохо, так как ни одна из действующих политических сил не достойна власти, мелковата в стратегии и видении долгосрочного будущего страны. Все мои коллеги, кто был в Москве, на митинги ходили. Я — нет, меня не было в городе, но в онлайне на «Дожде» смотрела.

Знаете, как региональные чиновники обманывают вышестоящее начальство, когда приезжает какая-нибудь проверка из центра? Сперва на встречу с проверя­ющими посылают какого-нибудь рядового сотрудника. Он им говорит: «У нас так-то и так-то». Те, конечно, делают замечания. Этот рядовой сотрудник потом все рассказывает руководителю, и тот встречается с проверяющими уже подготовленным и объясняет, что предыдущий со­трудник просто не совсем в теме, а на самом деле все вот так, как надо, — и говорит то, что они хотят услышать».

Сотрудник правительства Москвы

26 лет

«Я окончил вуз. Мама спросила своего знакомого в ведомстве: «Посмотришь?» «Посмотрим». Я тогда подумал: «Не по­нравится, не получится — уйду».

Прошел три собеседования, понравился, устроился. Хорошо проявил себя в первый год, и меня стали повышать.

Есть три типа блата: первый — это когда ты приводишь человека, который тебе ну­жен, с которым ты раньше работал в другом органе власти. Но эти люди приходят, чтобы работать. Второй — это когда тебе нужно прикрыть какие-нибудь грязные конкурсы, коррупционные схемы. Третий — это когда силовики продавливают. Вот от силовиков обычно полные дебилы приходят. У них есть какое-то представление о предметной сфере, но приходят они совсем не для этого.

Типичные начальники моего ведомства, как и все начальники, выглядят вечно за­нятыми, но чем занимаются — непонятно. Ходят на совещания и решают важные вопросы, которые ни на что не влияют.

Исполнители — молодые ребята, ко­торые в своем вопросе понимают либо ­много, либо ничего. Все амбициозные. На начальном этапе все благожелательны. Самые неблагожелательные — те, кто подобрался к переходу в управляющий персонал. Они как бы между двух огней.

Не припомню, чтобы у нас увольняли. Чаще всего люди сами видят, что их деятельность застопорилась, и сами уходят.

Есть правила, которые нельзя не соблюсти, а есть те, которые можно. Например, приходить позже можно спокойно, потому что ты и уходишь позже. Но нельзя порвать и сжечь контрольный листок (это лист, который прикрепляется к пришедшему письму и на котором руководитель пишет, что с письмом сделать и в какие сроки).

Выучить правила не так просто. Например, правовики должны следить за тем, чтобы ты не нарушил закон. Но на самом деле они следят за тем, не нарушил ли ты форму. То есть, если я напишу «Всех расстрелять!» с одной С, они скажут только: «Вставьте еще одну С».

Начальники бывают разные; как они общаются с подчиненными, только от них зависит. Ты приходишь к человеку, а он просто м…дак. Приходишь весь в мыле, всю ночь не спал, закон писал, пришел показать, а он тебе: «Ты вообще ничего не делаешь, ничего не понимаешь, надо тут «было» на «бывало» поменять». А к другому приходишь: «Слушай, я сегодня что-то приболел. Пойду-ка я домой». И он: «Ну давай».

Реагировать на хамство руководителей можно по-разному — все зависит от целей. Если ты пришел расти — надо потерпеть. И если видишь, что агрессия — это человеческий фактор руководства, тоже можно потерпеть. Доктор Хаус, например, грубил, но при этом ценил специалистов и видел их заслуги.

Место в иерархии — это условность. Бывает, что и дурачков ставят на хорошие должности, а нормальные ребята остаются там, где были. И премии руководители начисляют по своему усмотрению. Оклад мой и моего начальника отлича­ется на шесть тысяч. Но премия у него, конечно, больше.

Тема коррупции у нас непрозрачна. Но есть ведь открытый сайт госзакупок. Мы знаем, что на что покупается и что на что тратится, знаем, сколько что стоит. Куда-то же эта разница девается. Мы с коллегами эту тему обсуждаем регулярно. Мы не обсуждаем конкретные случаи с конкретными цифрами и людьми, но мы мониторим сайт и знаем свою зарплату.

Когда видишь, что на создание сайта выделено 12 миллионов рублей, заходишь на сайт, а он на html и там чуть ли не «лирушные звездочки» везде — ну все понятно, только кому эти деньги достались, неизвестно. Но иногда можно догадаться. Ты это с коллегами обсудил и пошел получать свою зарплату в 20 тысяч.

Разброс зарплат у нас — от 15 тысяч до 60 тысяч рублей (максимальная — у начальника отдела федерального уровня), не считая квартальных премий — они тоже разные. Когда я только устроился, я получал 10 тысяч. Я тогда жил с родителями, со второй зарплаты купил себе плеер и больше ни в чем не нуждался. Деньги мне были нужны на дорогу, на вкусности, на кафе. Сейчас я получаю около 35 тысяч, снимаю квартиру за 20 тысяч. На жизнь остается около 15 тысяч в месяц. Правда, сейчас нам без предупреждения снизили зарплату, и, видимо, у меня останется еще меньше.

Я всегда знал, что это дерьмовая идея — работать на государство. Если у меня не появится никакого знакомого, занимающего высокую должность, который захочет позвать меня с собой работать, то перспективы нет никакой. Мы часто обсуждаем это с ребятами. Я бы не хотел больше работать в госслужбе, хотел бы уйти, но не знаю куда.

Иногда приходят предложения типа «да­вайте устроим концлагеря для бродяг». И вот ты сидишь и отвечаешь, что так нельзя, потому что это противоречит Конституции, я недавно писал подобную гневную отповедь.

Мое ведомство занимается непонятной, никому не нужной возней. Я это вижу и как человек изнутри системы, и как сторонний наблюдатель. Не знаю, можно ли говорить человеку спасибо за бордюрчики, стенды с фотографиями на бульварах и тому подобные, пускай даже хорошие вещи, если он это делал для того, чтобы обогатиться.

Есть две причины нелюбви к чиновникам: бюрократия и воровство. С чиновниками ассоциируют либо тех, кто богаче, либо тех, кто страдает синдромом консьержки: с таким же уровнем дохода, но нос задирает и важничает: «Сейчас возьму и не подпишу вам бумажку». Привилегий при получении каких-то документов у рядовых госслужащих нет — есть преимущества: они знают, на какие кнопки надавить, чтобы быстрее получить результат. Мое служебное удостоверение невнушительного вида, но я бы в любом случае не стал им злоупотреблять. Честно говоря, даже не знаю, в каких ситуациях оно может помочь.

Люди, которые не стоят по струнке, а адекватно относятся к госслужбе — как к части своей жизни, а не как к ее замене или цели, — те адекватно смотрят и на протесты. Им не нравятся Немцов и Шендерович, но Навальному они симпатизируют. Изнутри гораздо лучше видно то, против чего идет протестная борьба. Ду­маю, если бы борющиеся люди побывали в недрах госорганов, у них было бы гораздо больше энтузиазма. Они бы уже давно камня на камне не оставили.

Но даже если все это к чертям снести, ничего не изменится. Что есть эти органы власти, что нет их — хуже точно не станет. Вот, например, мы работаем целым ведом­ством, а если его упразднить, то со всеми нашими делами справятся человека два. А может, если посмотреть со стороны, наши дела вообще окажутся чепухой».

Экс-помощник депутата Госдумы от «Единой России»

24 года

«Я работала помощником одного депутата, но вскоре ушла, разочаровавшись. Сперва было интересно — такая иллюзия бурной деятельности. Один проект пишет­ся, второй проект, какие-то гранты постоянно запрашиваются, конференции, круглые столы. А по факту все это остается на бумажке, просто для отчетности. Много переговоров ни о чем.

Сделать там реальную карьеру самому по себе невозможно. Надо искать правиль­ного высокопоставленного человека со связями, который будет расти по службе сам и заодно продвигать тебя как часть своей команды. Грубо говоря, сперва ты носишь человеку бумажки и кофе, потом он получает ответственный пост, и ты становишься помощником или советником, потом — еще более ответственный и так далее. А дальше уже ты сам становишься тем, кому нужна своя команда».

Сотрудница аппарата Госдумы

23 года

«Главное зло — это «тетки», такие бессмысленные женщины лет 40–50 с высокими прическами, работающие тут уже лет 20. Знаете, чем они занимаются целыми днями? Раскладывают пасьянсы. А еще они торгуют: каждый день кто-нибудь приносит в кабинет то икру, то колготки, то краба камчатского. Они этим подрабатывают.

Модернизировать тут ничего нельзя: съедят. И нельзя демонстративно много работать, их это раздражает. Не увольняюсь только потому, что в остальном работа интересная: мне реально нравится работать с моим депутатом, с обращениями граждан, разбираться в этих историях. Каждый раз — как детектив, ну и приятно, что нужное дело делаю».

Экс-сотрудница Федеральной антимонопольной службы

27 лет

«Неписаных правил я не замечала, да и не следовала бы им. Однажды заплела косички с фиолетовыми ленточками — издалека кажется, что волосы фиолетовые, проколола нос, еще у меня татуировки есть. Так и ходила, и ничего, ну фыркали старые тетки, и ладно.

Пока я там работала, выучила слово «те­лефонограмма». Знаете, что это такое? Тебе звонят и зачитывают какой-то текст, это телефонограмма. Я работала в пресс-службе и предложила покончить с этим анахронизмом, создать внутренний фо­рум, где сотрудники региональных пресс-служб могли бы общаться между собой в режиме онлайн. Форум создали довольно быстро, но идея провалилась: оказалось, что почти никто из сотрудников не умеет пользоваться интернетом».

Сотрудник Администрации Президента

38 лет

«Высокопоставленные чиновники и рядовые исполнители — это люди разного типа. На низовые должности обычно приходят молодые карьеристы или же люди за 50, старой партийной закалки. Первые отличаются крайней лояльностью начальству и большой амбициозностью, даже излишней. Не секрет, что многие высокопоставленные чиновники ходили на ми­тинг на Болотной площади или проспекте Сахарова — просто посмотреть, что происходит.

Многие позволяют себе крайне критично оценивать какие-то политические события или тренды и разделяют работу и убеждения. А молодые карьеристы пытаются убедить всех и вся, что они искренне верят каждому слову начальства, чем часто производят тягостное ­впечатление.

Старые партийные вожаки — это отдельная история. Например, в «Единой России» в течение последнего года проводилась «спецоперация»: обычно в региональных отделениях отдел агитации возглавляли старые партработники. При всем уважении — им сложно привыкнуть к наличию тех же независимых СМИ, с ко­торыми надо как-то общаться. Партийные кураторы активно занимались их заменой на молодых пиарщиков. В результате можно относиться к партии как угодно, но она все-таки стала более информационно открытой.

На высокие должности обычно приходят уже состоявшиеся в жизни люди. У многих за плечами есть работа в бизнес-структурах. Часто человек сперва занимается какими-то разовыми проектами для той же администрации, а потом переходит туда на работу в новом качестве.

Некий усредненный тип описать сложно, скажу лишь, что многие мои бывшие коллеги неплохо разбираются в искусстве, любят путешествовать по миру, знают толк в хо­рошем вине и кухне. Некоторые общаются вне работы, но ни о каких «корпоративных пикниках» речи не идет, конечно.

Знаете, как раскручивается инфоповод? Например, было у нас несколько лет назад совещание на тему информационной повестки дня в управлении внутренней политики. Суицид — не нравится, демографическая проблема — не нравится. И вдруг один наш товарищ говорит: «А давайте тему педофилии раскручивать, я тут в интернете такую историю прочитал…» Сперва посмеялись, а потом подумали, что все равно лучше не придумать.

Ну а потом все просто: новости про педофилов и их жертв постепенно выводятся на первый план в информповестке дня, журналисты пишут душещипательные истории, формируется общественное мнение… Потом подключается Госдума, проводит слушания, выступления, пишет закон. Тема получилась долгоиграющая, на несколько лет. В конце концов, педофилы и правда опасны».

bg.ru

Фото с сайта fedpress.ru

One Response to "Анатомия чиновников. Признания"

  1. политик   2012-09-15 at 18:44

    Русский русскому не товарищ, не друг, не брат.

    Ответить

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован